Дек 24 2017

Огни старого театра

Пусть эта история и не относится ко вселенной Мира, писалась она и вовсе под иным предлогом, но в качестве исключения всё же размещу её здесь.

Театр на углу одной старой улицы и не менее старого переулочка, вновь задёрнул шторы: начиналось представление. Мсье Албиони уже более двухсот лет владел театром, и как всегда прозвенел в колокольчик, обозначая начало представления. Слуги завесили окна плотными бархатными шторами, сцена по-прежнему освещалась старыми, как и сам театр, огоньками. Почти четверть уже не горела, но это было не важно: сейчас, в эти неспокойные времена, люди забывали об эпидемии и могли ненадолго побыть счастливыми…

Простое, но такое тёплое, как посиделки с семьёй, представление завершилось. Звон колокольчика, шелест тяжёлых штор. Зрители благодарили хозяина театра, расходились по домам.

— Простите, мсье, мне больше не к кому обратиться. Учёные и знахари в один голос говорят, что надежды нет, но моя дочь… — раздался женский голос. Старый вельможа повернулся.

— Понимаю, всё понимаю. Бледная лихорадка, она унесла жизни многих. — печально произнёс хозяин театра.

— Но почему, почему в вашем театре все симптомы отступают? Почему вы до сих пор здоровы в свои пятьсот лет?

Албиони подошёл ближе к сцене, и сделал знак женщине подойти. Затем указал на лампы.

— Эти огни горели ещё в дни моей юности. Тогда мой театр только был открыт, я был преисполнен радости и жизни, я знал что это будет нужно многим… и я не ошибся. Огни лампочек сохранили тепло моей жизни, и только поэтому я не менял их с самого открытия театра. Но и времена меняются.

Мсье Албиони прикоснулся к потухшей и почерневшей внутри лампочке.

— Эта погасла в тот момент, когда мой друг едва не спалил здание театра. По недоразумению, конечно. Вон те три лампы — нити накала перегорели, когда моя труппа распалась. Осталось лишь пара человек, с которыми мы едва смогли восстановить работу театра.

— А эта? — спросила женщина, указывая на треснувший стеклянный шарик.

— Эта просто не зажглась в тот момент, когда я сломал ногу, и впервые не вышел на сцену. С тех пор прошло семьдесят три года, раны уж нет, лишь застаревшая боль. А лампочка всё равно не горит. И я её понимаю, ничуть не затаив обиду.

Женщина посмотрела на хозяина театра странным взглядом.

— Вы говорите, мой дорогой мсье, что все эти лампочки угасали только в трагические дни… неужели вы не считаете это нелогичным?

— Нелогичным? — медленно и грустно переспросил Албиони. Раздался хлопок, и лампочка в нижнем ряду ярко вспыхнула, перегорев.

— Не стоит искать логику там, где её нет. Не всё в жизни рационально. Почему же вы сами не пали духом, когда вам сказали что надежды нет? — равнодушно спросил Албиони, но глаза выдавали в нём целую бурю эмоций — от горького сожаления до негодования. Женщина молчала.

Наконец, хозяин театра подошёл к сцене, и своими руками вывернул одну из лампочек. Затем протянул своей собеседнице.

— Вверните её в прикроватную лампу, и пусть её свет напомнит вам о том, что где-то в мире есть свет надежды. Что любая радость может гореть в сердце долгие века. Что любая печаль может быть всего лишь иллюзией. Что любовь побеждает все неприятности. Что вся наша жизнь — всего лишь представление, после которого мы подарим миру последние аплодисменты, чтобы вернуться к тем, кого мы любим.

Женщина стояла, бережно сжимая драгоценную лампочку, даже вывернутую из плафона дарящую свой тёплый золотой свет. Но её беспокоил один вопрос… хотя она не понимала, может ли задавать подобные вопросы. И всё же решилась.

— Господин Албиони, что будет когда в театре не останется ни одной лампочки? Их уже не так много…

— Представление закончится. Навсегда. — с грустной улыбкой ответил хозяин театра. — Театр может быть будет работать, если кому-то ещё нужны эти старомодные театры. А я… отправлюсь на заслуженный покой. Но это произойдёт только тогда, когда погаснет предпоследняя лампочка сцены.

— А почему не последняя? — спросила женщина. Но ответ ей не понадобился, она всё поняла сама.


На следующий вечер женщина принесла с собой маленький свёрток.

— Я должна поблагодарить вас, мсье Албиони, моя дочь… ей стало лучше. И мне тоже. Возьмите это, в знак оплаты.

— Милая дама, вам нечем оплатить мне. — улыбнулся в усы старый хозяин театра. На что женщина достала из свёртка старый ночник в виде ёжика. Полустёртые глазки-бусинки озорно улыбались, эмаль на круглом пузике слегка потрескалась от времени.

— Когда мне было грустно или снились кошмары, бабушка всегда включала этот ночник, и всё становилось хорошо. Он не такой яркий, как ваши огни, но может быть он сможет стать одним из них.

Албиони величественно поклонился женщине, и поставил на место вывернутой лампочки ночник. Стеклянная мордочка ёжика засветилась ярчайшим золотым пламенем, ничуть не уступавшим остальным.

— Если бы каждый из ваших постоянных зрителей принёс бы даже самый маленький светильник… — начала женщина, но мсье Албиони прервал её.

— Нет. Многие пытались приносить свои светильники, но пока что… кроме вашего, прижился только один, вот этот. Его историю позвольте умолчать, но помяните моё слово — тут тоже замешана добрая душа. Редки, очень редки случаи, когда душа способна исцелять. Но давайте продолжим этот разговор чуть позже. Сейчас время представления, шоу должно продолжаться.

Шоу должно продолжаться, и пока не погаснет последний огонь сцены, театр будет жить.


Прошло несколько лет, и случился в городе пожар. Страшный пожар, что оставлял мёртвый прах от домов и тех, кто не успел их покинуть, столбы огня гудели адским оркестром. Богачи спасали своё состояние, активируя пространственные тоннели, сбрасывая туда шёлковые ленты денег и самые большие ценности.

Но многие встали с вёдрами и огнетушителями здесь, на углу улицы и переулка. Огонь уже пожирал верхние этажи театра. Нашлись даже несколько военных, что, вопреки уставу, принесли противопожарные гранаты, но это слабо помогало.

Мсье Албиони спокойно смотрел на то, как разрушительная стихия пожирает само олицетворение его жизни… огонь уже пожрал третий этаж, где находились антресоли с реквизитом.

— Господин Албиони, что нам делать? И почему вы так спокойны? — спросил один из актёров.

— Рушится всё. Этот театр был моей жизнью почти двести пятьдесят лет. Четверть тысячелетия, если округлить. — спокойно сказал престарелый хозяин театра. — Старое отмирает, но вы же знаете, как говорят мои земляки, «Мироздание не терпит пустот». Просто… видимо, пора идти дальше.

— Но как же огни?! Неужели вы позволите им сгореть? Просто так?! — с ужасом в глазах спросила женщина, та самая, что просила помощи во время эпидемии.

— Они не сгорят. — спокойно ответил Албиони. — Вспомните пьесу о братьях-императорах. Все мы живы, пока жива память о нас. Будьте спокойны, вершится должное.

Огонь поглотил второй этаж, оставив ад на месте гримёрок и квартиры самого хозяина театра. Начал понемногу обваливаться потолок на первом этаже театра…

Некоторые из актёров и посетителей театра не выдержали, и забежали внутрь театра, пока тот ещё не обвалился, и стали доставать лампочки из плафонов. Но стихия была неумолима, и скоро первый этаж тоже начал гореть…


Утром следующего дня пожар всё же потушили. От театра мсье Албиони остались лишь головёшки.

Женщина встретила Албиони, стоящего близ магазина одежды, который держал его близкий друг, хозяин ткацкой мануфактуры и поставщик костюмов. На пожилом джентльмене был белый плащ, широкополая шляпа и лаковые туфли нежно-кремового оттенка. В руке — небольшой саквояж.

— Мсье Албиони, это чудо! Вы не поверите, но… огни не были уничтожены пожаром! Они до сих пор горят, вплавленные в плафоны, закопчёные и засыпанные пеплом, но горят!

— Правильно, они и должны гореть. Представление ещё не было окончено, никто так и не позвонил в колокольчик. — ответил бывший хозяин театра. — Сегодня вечером возьмите себе по лампочке, и помните обо мне. А если кто-то из вас откроет своё дело… пусть в вашем доме будет гореть лампочка из театра Албиони.

— А как же вы? Вы не будете восстанавливать театр?

— Театр не нужно восстанавливать. Он не был уничтожен огнём, поскольку он стоит до сих пор в наших сердцах. А я… я теперь свободен. И наконец могу отправиться в путешествие. Окажите мне честь, и проводите до начала пути.

Женщина взяла мсье Албиони за руку, и вместе они пошли к дверям магазина. Резная вывеска «Открыто» резко контрастировала на фоне с закопчёной дверью, ведь она была повёрнута другой стороной во время пожара.

— Спасибо вам. Дальше я справлюсь без вашей помощи. Благодарю вас, и… прощайте! — внезапно сказал хозяин театра, и постучал в дверь. Женщина подумала, что пожилой джентльмен просто тронулся рассудком, когда сгорел смысл его жизни, и уже стала думать о том, как безопасно привести его в дом утешений, но тут Албиони зашёл в магазин.

— Подождите, вам нужна помощь! Я приведу вас к… — крикнула женщина, вбегая в магазин, но осеклась: кроме зевающего кассира в магазине никого не было.

— Простите, где мсье Албиони? Он только что зашёл сюда! — спросила женщина юношу у кассового аппарата. Тот только пожал плечами, пробурчав что она «первый посетитель после этого грешного пожара».


Просьба мсье Албиони была выполнена: огни театра были бережно вытащены из оплавившихся плафонов, и сохранены в домах работников и зрителей театра. Албиони больше никто никогда не видел. А со временем в городе открылись трактиры, кукольные театры, магазины и лечебницы, в которых тёплым светом горели огни старого театра. И каждый помнил завет старого мэтра:

Шоу должно продолжаться, и пока не погаснет последний огонь сцены, театр будет жить.

 

Добавить комментарий

Your email address will not be published.